Наталия и Владимир Дорош: их связала фотография

В прошлом году ушла из жизни гродненская журналистка и фотограф Наталия Дорош. Она снимала Гродно и его горожан, сельских жителей-полешуков и церковных прихожан.

Городские сценки и природные пейзажи, сочные натюрморты дарили вечность сиюминутному, «останавливали мгновение» так талантливо, что оно продолжало дышать на ее снимках.

Внештатный корреспондент «Гродненской правды» и других изданий, фотограф областной газеты строителей – и вдруг жизнь семьи кардинально поменялась: ее глава ушел из прокуратуры и стал священником, получив сельский приход в Гродненской епархии. «Матушка Наталия» логически ушла в религиозную тему, в процесс возрождения «Гродненских епархиальных ведомостей» и стала их главным редактором, а в начале нулевых издала фотокнигу о православии в Гродно.

…Мы встретились и побеседовали с ее мужем, священником Владимиром Дорошем. Из этой беседы и сложилась мозаика материала…

Начало

– Я прожил в Минске девять лет. Вначале, с 1966 по 1970-й, учился в радиотехническом техникуме. Минск тогда был для меня замечательным городом, на мой взгляд, куда интереснее Гродно. Но у нынешнего Гродно – своя, особая аура. У нас здесь всего в достатке: и пространства, и людей – без лишней тесноты.

Вы спросили, какой город или место мне ближе всего? Вопрос интересный. Помню, в школе, на уроках географии, мы изучали города Беларуси. Смотрю тогда на Гродно и вижу: главная его промышленная достопримечательность – азотно-туковый комбинат. И я тогда обронил: «Я бы никогда не хотел там жить!»

Как говорится, не зарекайся. Вот и оказался здесь…

Скажу так, для меня сегодня самые близкие места – это деревня Букча, моя родина, город Гродно и наша дача. А вообще, где бы я ни бывал в иных местах – даже спать там не могу, настолько остро чувствую чужую атмосферу.

Так и живут во мне эти три точки: Букча, Гродно и наша дача. Куда-то еще, в дальние края, – не тянет. Уж лучше на букчанское болото. Туда, где мои корни.

С Натальей мы познакомились, когда я учился в университете на юридическом факультете. Сразу скажу: я по природе своей не юрист. Попал туда... случайно. На первый взгляд.

Сегодня, оглядываясь на свою жизнь, вижу: все, что в ней делалось – делал не я. Меня Бог за руку вел.

Я и думать не думал о юрфаке. До него был техникум – радиотехнический, самый престижный в то время. Интересная штука... окончил его и понял: техническая специальность – это не мое. Совсем. И оказался в мире законов, статей и параграфов.

Жизнь в учебе и в фотографии

– А вот еще история из моей жизни. Когда я учился в радиотехническом техникуме, у меня был друг, минчанин Анатолий Базаров. На последнем курсе он дал мне поснимать свой фотоаппарат «Смена». Это занятие так увлекло меня, что я решил дальше следовать по этой стезе – поступать на кинооператора. Взял так называемый «свободный диплом» – давали тогда такой, если не шел по распределению на завод, и приехал в деревню.

К тому времени я уже осознал, что заводская жизнь – не для меня. По пропуску приходишь, по пропуску уходишь... Помню, пришел с жалобами на здоровье в поликлинику, а там врач, выслушав меня, сказал: «Смените работу. Это не ваше». Его слова попали в точку. К тому времени я уже так сильно увлекся фотографией, что загорелся новой идеей.

А незадолго до этого случился такой поворот. Приехал я домой, а ко мне обращается директор школы: «У нас учительница математики замуж вышла и уехала, работать некому. Может, попробуешь?» Это было время настоящего кризиса – учителей не хватало. И я решил: а заработаю-ка я денег и приобрету фотоаппаратуру. У меня на тот момент ничего не было. А в школе... и кинокамера, и новый фотоаппарат-полуавтомат. И я твердо решил: буду готовиться к поступлению во ВГИК. Понимаете, о чем я? Нужно было позаботиться о портфолио – 24 фотографии разного жанра: фотопортрет, пейзаж, спортивная съемка, репортаж... Задача серьезная.

Тогда служба «Товары почтой» из Москвы отлично работала: я заказал себе «Зенит». Свой, настоящий. И вот из Москвы пришла посылка с аппаратурой: фотоаппаратом и фотоувеличителем «НЕВА». Купил химикаты, сам замешивал растворы. Приобрел знаменитый учебник Микулина «25 уроков фотографии».

– А какой была фотография того периода?

– Это настоящая фантастика. Я увлекся, с головой ушел в дело. Должен сказать, снимки у меня, кажется, получались неплохие.

…Знаете, позже фотографией в Минске я даже подзарабатывал. Причем круто. Во время студенчсества фотокружок вел во Дворце пионеров, три года. Хлопцы работали в стройотрядах, вагоны разгружали. А я взял фотографию. Зарплата моя была сперва 60 рублей, потом 90 дали. Вы представляете?! Инженер столько получал, у меня еще и стипендия была 40.

Но собираясь во ВГИК, я тогда не понимал одного – это же ВГИК Михалковых. Туда набирали по одному человеку от республики, кадры были штучные, отбор – невероятный. Сейчас я счастлив, что не поступил. Боюсь, мог бы там спиться.

Я послал свои работы в Москву. Мне никто даже не ответил. Отправил еще в Киев – там тоже был институт кинематографии. Оттуда пришел вежливый ответ: «Ваши снимки приняты на рассмотрение. Желаем успехов!». Поставив крест на этой затее, решил идти другим путем – поступать на фотожурналистику. Познакомился с районным фотографом. И снимал все подряд: субботники, мероприятия... Всю нашу обычную жизнь.

Мои снимки стали печатать в газете. Я собрал все вырезки, все материалы в папку, чтобы подать документы на журфак. А отнести их вызвался мой друг-одноклассник, который работал в Минске на велозаводе.

И вот он приходит в приемную комиссию, а там говорят: «А где отработка?» – я же подавал документы после окончания техникума, а после него два, а то и три года нужно было обязательно отработать – сразу на журфак не принимали.

Тогда мой друг берет эту папку с документами... и несет ее на юридический факультет. Без моего ведома! А там… документы приняли. Так я и пошел на юрфак сдавать экзамены, к которым совершенно не готовился.

Правда, был один предмет, где я чувствовал себя уверенно. Когда учился в школе, отлично знал беларускую мову. У нас такая учительница была… Она буквально вбивала в нас знания, линейкой дубасила по пальцам. Была объективной, но очень строгой. Несчастная: двое детей-инвалидов, муж вечно пьяный… Но ко мне относилась с глубочайшим уважением. Вот с этим багажом я и отправился на экзамены.

Да, до этого я еще успел поступить на заочный в пединститут. Поскольку преподавал математику, поступал на физмат. При поступлении писал сочинение. Выбрал тему «Мая Радзіма» и написал по-белорусски – про Полесье, про Витебские озера. Получил пять баллов. А когда шел сдавать экзамены на юрфак, то чувствовал себя совершенно неподготовленным. И снова – сочинение. Большая аудитория на втором этаже главного корпуса, человек двести. И опять тема попалась «Мая Радзіма»! Я написал немного, всего на страничку. Краткость, как говорится, сестра таланта: неожиданно получил пять баллов.

Знакомство с Наташей: нас объединила фотография

– С Наташей мы познакомились на катке возле Дворца спорта – жили тогда рядом, в одном общежитии. Того пятиэтажного здания сегодня уже нет, снесли его.

Шел 1976 год, я учился уже на четвертом курсе. У нас была военная кафедра – учили механике, нужно было знать устройство пистолета, автомата, пушек – всех этих «убийственных» систем. Майор мне тогда трояк закатил. А потом был экзамен по уголовному праву. Вела его такая строгая женщина. Всем ставила четверки-пятерки, а я ей чем-то не понравился. Получил тройку, хотя предмет знал отлично. Короче, две тройки за сессию. Я сильно расстроился – похоже, стипендия делала мне ручкой.

Но поскольку я был фотографом, снимал для Доски почета, выпускал фотогазету, то секретарь комитета комсомола сказал: «Не переживай, я тебе из фонда комитета выделю!» Это было как раз в канун Старого Нового года. Настроение улучшилось…

А тут хлопцы позвали на каток: «Пошли, покатаемся». Каток был открытый, у Дворца спорта. Говорю им: «Да я на коньках-то не умею стоять». А они: «Не бойся». Ну ладно, взял коньки, и мы пошли.

Там, помню, освещение было красивое, живописно снег падал. Катаемся. Я чуть проеду – и падаю. Вижу – девчата катаются, и Наташа среди них. Мы как-то пересеклись и начали разговаривать прямо на льду, на катке.

О чем? Да о фотографии! Как раз в то время во Дворце искусств на Долгобродской работала выставка литовского фотографа Ромуальдаса Ракаускаса. Выставка мне понравилась, я поделился впечатлениями. И она поддержала разговор о фотографии. Так и познакомились.

Наташа тогда училась на подготовительном отделении журфака. Они жили в общаге на пятом или на четвертом этаже, а мы – на третьем. Она сказала подругам: «Пойду посмотрю, как он живет». Такая смелая, с характером. Ее прадедушка был казак, терский казак. Он украл ингушку и взял в жены. И у Наташи проявился этот характер.

Она отличалась от всех. Была в чем-то «кавказская», очень конкретная, жесткая, честная. Правду-матку в глаза рубила. А я считал, что в жизни надо быть дипломатичнее. У нас в семье были немного другие, чуть хитрее, избирательней, что ли.

И вот она приходит к нам в комнату. Мои хлопцы то ли в карты играли, то ли вино пили. А я сижу, читаю. Она сказала после: «Ты мне понравился из всех, что в жизни встречались. Ты сидишь – и как будто в своем мире».

В своем мире, да. Ну, начали дружить. Я был тогда такой веселый парень.

Ругались, бывало. Она своеобразная, знаете. Но очень открытая.

Мы с ней иногда цапались, признаюсь. Я, если вижу, что правильно сказал, никогда не отступлю. Ни перед отцом, ни перед матерью, ни перед начальниками своими. Даже в церковной среде. У меня другой мир. Меня Бог держит. И с ней тоже так бывало. Она – свое. Я – свое.

Наташа была очень красивая! Я видел разных девчат, но могу сказать определенно: они все красивые, особенно в молодости.

Вообще я считаю, что нет некрасивых женщин. Я и в проповедях так говорю: женщина – носитель красоты. Иногда внешне у нее могут быть какие-то неправильные черты. Но внутри может, наоборот, царить красота. Словом, всякая женщина выше мужчины в красоте.

«Давай поженимся!»

– Помню тот вечер на третьем этаже общежития: длинный коридор, солнечный свет. Был конец апреля. Я позвал ее: «Давай поговорим». Мы стояли в ярком свете. И вдруг я сказал: «Наташа, а давай поженимся!» – она на мгновение замерла, а потом просто ответила: «Давай».

Я уехал домой на второй день Пасхи и сообщил эту новость родителям. А потом мы приехали вместе.

Она мгновенно становилась для всех своей. В редакции журнала «Вожык», где она подрабатывала, ее сразу же прозвали «наша Наташа». Она вписалась в мою среду удивительно легко. Хотя была человеком совсем другого круга – городская, выросшая в семье военного, жившая какое-то время в Польше.

Наташа была очень талантлива. Прекрасно рисовала – позже даже писала иконы для нашей церкви в Букче. Чудесно пела, у нее был красивый сильный голос. Но при этом никогда не пыталась играть какую-то особую – ведущую – роль в церковной жизни. Вы знаете, как иногда бывает, когда матушки ставят себя выше батюшки... У нас ничего подобного не было. Мы всегда держались в стороне от всего этого суетного.

В нашей семье всегда царило золотое правило: человек, который входит к нам в дом, должен быть сыт. Когда здесь, в Гродно, мы начали строить храм, моя Наташа жарила рыбу, варила картошку – и мы кормили всех работников. Где бы я ни был, восстанавливая или строя храмы, это было первой задачей: покормить людей. Гость пришел – его обязательно нужно накормить, даже не спрашивая. У нас всегда было просто, без закрученных столов и лишних церемоний. Мы с Наташей оказались очень похожими по отношению к людям.

Внутренний зов

– У меня все время звучал внутри этот зов: «Ты будешь священником». От него не было спасения. Хотя я понимал – я для этого не гожусь. Все не то: и окружение, и жизненная дорога. Отец Владимир, с которым я общался много лет, сказал мне сразу и прямо: «Нет, у тебя нет ни слуха к этому, ни понимания церковного духа».

Тогда-то мой друг и предложил: «Поезжай-ка ты к отцу Иоанну Крестьянкину. Он настоящий подвижник, а может, и святой. Прошел через лагеря. Он сможет дать совет». Я послушался и поехал.

Приехал, а того не оказалось в храме. Он, оказывается, тоже в это время уезжал – отдохнуть. Люди шли к нему потоком. Без слов. А мне нужно было поговорить.

Вижу, стоит монах у мощей Корнилия Псково-Печерского. Подошел, говорю: «Скажите, мне бы очень хотелось с вами побеседовать, один вопрос решить». А он отвечает: «Я не могу тебе ответить. Я монах. Все, что могу – это стоять здесь. Подойди к священнику. Он тебе ответит».

Я вышел. Навстречу идет игумен – это такая степень: выше монаха, ниже архимандрита. Рассказал ему. А он качает головой: «О нет, чтобы стать священником, нужно быть белее снега».

И снова я не нахожу покоя. Ехать в Москву, в семинарию учиться?! Пошел за благословением к митрополиту Филарету. Он сказал: «Поступай, благословляю». Но как я мог? Детей оставить, жену… Понимал – это не мой путь. В общем, отступился я тогда.

Но, тем не менее, в порыве написал заявление о выходе из партии. Друг отговаривал: «Иди в райком, забери свое заявление». Я послушался. Пришел к первому секретарю, Владимиру Мироновичу. Прошу: «Отдайте мое заявление». А он лишь усмехнулся: «Ишь, чего захотел! Ему уже дали ход».

После этого ко мне приезжали разбираться полковник с майором… Но это отдельная история.

А позже в моей жизни был отец Николай Гурьянов – подвижник, всеми признанный, еще не прославленный (он отошел к Господу только в 2009-м). Поехал я к нему. Остров под Псковом, два часа на теплоходе.

Приехал и дал себе зарок: ничего спрашивать не буду. Только стану слушать, что он сам скажет. Служба окончилась. В храме всего несколько старушек, человек пять-десять. Выходит батюшка, берет тетрадь и говорит на всю церковь: «Нет таких грехов, которых Бог бы не простил». Улавливаете? Это и была моя исповедь. Он исповедовал меня, ничего не расспрашивая.

После этой встречи меня повезли к митрополиту Филарету. И на праздник святителя Николая в Жировичах меня рукоположили. Дали храм восстанавливать. И вот уже 37-й год я – священник, в настоящее время на послушании у архиепископа Новогрудского и Слонимского, наместника Жировичской обители Гурия. Он для меня альфа и омега!

«Мамаша»

– Матушка Наташа – «Мамаша» – так я ее шутливо называл.

Кстати, я родился в день Натальи, 8 сентября. У нее единственные именины в году. Меня Господь ведет – Он ее мне дал. Если бы не она, я не был бы священником.

– А она не давила на вас? Не она заставила бросить фотографию?

– Хороший вопрос. Отвечу. На меня никто никогда не мог давить, это исключено. Я такой же, как она, по характеру. Я оставил фотографию Наташе. Раз и навсегда.

Фотографию я любил и люблю до сих пор. И сейчас, когда еду, вижу объекты, кадры, свет… Мы даже Гродно вместе снимали сначала. Бывало, ругались. Могли поссориться из-за какого-то кадра, из-за мелочи. Но однажды я сказал себе: все, стоп! Фотография – это ее, Наташи.

Аппарат ее сейчас лежит. Как знать, может, внучка его возьмет. Я не могу. Вижу красивую природу, пейзажи, свет – и думаю: это Наташин мир. Не мой.

Она тонко чувствовала среду. В ней легко уживались творчество и быт. Ведь основа жизни – семья. Человек творчества, женщина или мужчина, призван быть одновременно и в искусстве, и дома. Вот здесь у нее, у Наташи, линия была четкая. Дома – жена, хозяйка, мать, бабушка. Линии не пересекаются, но она везде состоялась. Абсолютно.

Мы, считай, пятьдесят лет прожили вместе. Господь ее поставил рядом со мной.

Вот поругаемся – я молчу день. Как можно победить женщину? Молчанием.

Я мог трое суток молчать. Или уезжал на дачу, пока она не позвонит.

И она звонила:

– У нас Ваня заболел...

– Хорошо, я приеду.

Все. Конфликт исчерпан!

А в хозяйстве… Я видел, что она поступает неправильно, но соглашался с ней. Чтобы не было раздражения. А потом говорю: пройдет время – ты увидишь, что неправа. И она признавала это.

И в фотографии иногда возникали разногласия. Вот она сделает снимок, кадрирует. А я говорю: здесь неправильно, надо обрезать. Я геометрию очень четко чувствую. Она наотрез не соглашается. Потом походит и признается: ты был прав.

В целом мы были гармоничны. Одинаково видели мир. Абсолютно. И в искусстве солидарны, и в остальном.

– Кто у тебя самый любимый певец в СССР?

– Ободзинский.

– А какая ягода?

– Клюква.

Понимаете?! Мы видели мир с одного ракурса.

Это мне награда. Если бы у меня была другая жена – я бы, может, не смог бы прожить с ней. Видеть мир одинаково – это счастье.

Полешуки и творчество

– Она сохранила пласт культуры, которого уже нет. Я сам уехал лет на пятнадцать, почти не снимал Полесье. Хотя при мне оно было немножко другим. Там люди открытые, не прячут лица. Они перед ней искренние, такие, какие есть. Потому что она не подглядывала исподтишка – она жила с ними рядом.

Она часто сожалела, что мало снимала. Это уникальная среда, уникальные люди. Сейчас таких уже не найдешь. И говор у них особый, полешуцкий, и уклад…

«Дедовы яблоки». Фото Наталии Дорош

Показательна история снимка «Дедовы яблоки», который в 1982 году получил Золотую медаль на Всесоюзном фотоконкурсе. Наташа снимала пацанов. Они ведь все были фотогеничные. Веселые, раскрепощенные. Дети того времени, которые не знали шоколадок, не были испорчены сладостями. С ними можно было работать вживую, без сценария. Но сценарий она все равно продумала.

– Давай поместим их на телегу. Хочу, чтобы они смеялись. Но чтобы радость была естественной, не сценичной. Как их рассмешить?

То ли я, то ли она – уже не помню – кто-то из нас решил, что я должен встать на голову. И я встал. Возле сарая на землю. Но не удержался и упал -- и они в этот момент с телеги смотрят и смеются в голос…

Большинство ее портретов – постановочные. Дело в том, что она сама их создавала. Придумывала, вынашивала, а затем воплощала. И здесь важный поворот: обычно постановочные портреты выходят нейтральными, застывшими. А у нее – живые. В этом ее фишка.

Она преодолевала прежде всего саму напряженную ситуацию съемки.

«Полешуки». Фото Наталии Дорош

Вот, скажем, сидят мои отец и мать. Как она их посадила. Они ее слушают: невестка, Наташка, надо подчиниться – Бог с ней. А она ходит, ходит вокруг, мудрит… В конце концов насыпала зерна, чтобы пришли куры.

Курам ведь не прикажешь. Их заманить надо. И вот именно эти куры, которые пришли не по команде, а сами – все и решили. Они внесли жизнь. И получился образ. Образ Полесья: дом, стена, окно, куры на земле, дедушка с бабушкой. Не просто снимок – целый мир.

В этом ее дар. Другие авторы ведь тоже снимают жизнь, реальность, вроде бы и режиссура есть, и замысел. А у нее выходит так, как в хорошем кино: режиссер есть, но его не видно. Она растворялась в том, что снимала.

Для этого нужно не просто мастерство: ее Господь своим перстом коснулся.

Она легко входила в любую среду. Приехала в деревню – городской человек, а там она была своя. Ее звали просто Наташа, Наташка. И это не панибратство, а принятие. Она никогда не рисовалась, не подстраивалась, не играла. Она буквально становилась своим человеком.

И когда она общалась с людьми, те забывали, что она фотограф. Просто рядом свой человек, с которым им радостно, хорошо. А уж когда она снимала – они радовались: «Наташка нас фотографирует!» И забывали, что это не на паспорт, не для дела, а просто так, по жизни. Потом будет результат, она покажет, подарит.

Полешуки, деревенские люди, не испорченные, как дети, относились к ней чисто, доверчиво. И она познавала эту среду не со стороны, а изнутри. Не подглядывала – жила.

Когда мы начали издавать церковную газету, она тоже взялась основательно: перелопачивала литературу, консультировалась со мной, мы вместе листали старые журналы, осваивали терминологию – а она ведь специфическая, церковная, непривычная для светского человека.

Наташа освоила компьютер. В ее возрасте это давалось непросто, но она пошла дальше: наняла учителя, стала постигать фотопластику, современную технику, новый ритм работы. Она поставила себе цель – овладеть фотоискусством на уровне времени. И добилась своего. Она была настойчивая. И смелая.

А как рождались ее натюрморты! Это был труд, который посторонний глаз не видел. Чтобы сделать один кадр, уходили часы, а то и дни. Она ведь не просто фотографировала – она рисовала. Как художник. Сначала создавала композицию в голове: что за предметы, какой свет, какое время, какая история. И только потом начинала это воплощать. Меня часто озадачивала:

– Найди мне старую доску.

Или:

– …горшки-гладыши.

Я ездил, искал, находил.

– Держи стекло. И поливай водой.

Все было продумано. Каждая мелочь. Каждый жест. Она знала, чего хочет. И я был ее руками, ее подмастерьем, ее первым зрителем. Через меня это все проходило.

Но когда она заканчивала, получалось уникально. И она сама восхищалась. Смотрела и радовалась, как ребенок.

Я сейчас смотрю на эти снимки – и мне кажется: это сказка.

Чужая боль

У нее была сочувствующая душа. Один случай я запомнил навсегда.

Мы поехали в Рудню. Край света, последняя деревня перед Ольманскими болотами. Дальше только трясина. Со мной двоюродный брат – хотели пройтись по местам, может, пейзажи какие найти. Домов там пять, тишина, болото начинается сразу за околицей. Стоим, разговариваем. А Наташа взяла камеру и ушла. Возвращается – и плачет, слезы по лицу текут. Я испугался:

– Что случилось?

– Я обошла деревню, – говорит. – Проходила мимо березок и вдруг слышу голос: «Мама… Мама». Юноша зовет. Не меня – мать. Но так явно, так жалостно…

Она подошла к местным, спросила, что здесь произошло. Ей рассказали: во время операции «Багратион» погибли разведчики. Группа перешла болото и остановилась в Рудне. А местный полицай их выследил и подпоил. Молодые пацаны расслабились, уснули. Под утро пришли немцы из комендатуры – и расстреляли всех.

…Такая она была! Чувствовала даже ту боль, что отзвучала за сорок лет до нее.

Болезнь

Когда Наталья заболела, когда ей отняли ногу, я поначалу возил ее на природу. А потом она уже могла только из окна снимать. И получались удачные снимки! Она радовалась, размещая их в Фейсбуке, для нее это занятие стало отдушиной. Потому что фотография для нее была самой жизнью.

Я скажу так: это был сигнал. Фотография – сигнал души. Как зубная боль: боль связывает организм, напоминает о себе. Только у нее вместо боли была радость! Чистая радость…